Шауча
Его высокое, мускулистое тело, обезвоженное практикой йоги с малых лет, было настолько гибким, что он с лёгкостью в мостике касался своих пяток.
Молодой негр лет 27-ми, пришёл на наши занятия в Паттайе, и внимательно посмотрев на нас, увидел нечто, что сподвигло его отдать нам свою группу тайских вертлявых, смеющихся женщин на неделю для преподавая акройоги.
По будним дням он давал им основы хатха-йоги в пространстве, организованном женщиной, большую часть своей жизни посвятившую тайскому боксу и преуспевшую в нем. Мускулистое, коренастое создание лет сорока пяти с дерзким взглядом.
Его высокое, мускулистое тело, обезвоженное практикой йоги с малых лет, было настолько гибким, что он с лёгкостью в мостике касался своих пяток.
Молодой негр лет 27-ми, пришёл на наши занятия в Паттайе, и внимательно посмотрев на нас, увидел нечто, что сподвигло его отдать нам свою группу тайских вертлявых, смеющихся женщин на неделю для преподавая акройоги.
По будним дням он давал им основы хатха-йоги в пространстве, организованном женщиной, большую часть своей жизни посвятившую тайскому боксу и преуспевшую в нем. Мускулистое, коренастое создание лет сорока пяти с дерзким взглядом.
Он пригласил нас в гости на это время. Красивый негр из самого сердца Африки, унаследовавший от бабушки кришнаитские тарелочки для пальцев, два серебряных резных диска, при соприкосновении которых возникал столь глубокий, наполненный звук, словно в руках твоих массивный, литой колокол. Удивительная вещь и тот случай, когда хочется украсть, потому что не подарят.
Он носил имя Бога - Нитай, жил в просторном, красивом доме, вместе с прислуживающей ему хохлушкой, преподавал йогу и пел песни на субботних встречах местных кришнаитов, по неведомой случайности, в большинстве своем русских.
От него или скорее из рассказов украинской девчонки с уставшими глазами и невнятной судьбой мы узнали, что в учении Кришны, нашедшем неисчеслимое количество поклонников в мире белых людей, есть несколько высших мастеров, которые время от времени берут учеников. Становясь одним из них, ты автоматически получаешь имя Бога, одно из множества.
Он носил имя Бога - Нитай, жил в просторном, красивом доме, вместе с прислуживающей ему хохлушкой, преподавал йогу и пел песни на субботних встречах местных кришнаитов, по неведомой случайности, в большинстве своем русских.
От него или скорее из рассказов украинской девчонки с уставшими глазами и невнятной судьбой мы узнали, что в учении Кришны, нашедшем неисчеслимое количество поклонников в мире белых людей, есть несколько высших мастеров, которые время от времени берут учеников. Становясь одним из них, ты автоматически получаешь имя Бога, одно из множества.
Таким был наш Нитай, родившийся в семье потомственных африканских кришнаитов, не съевший в жизни ни куска мяса и с малых лет практиковавший йогу.
Он явился нам удивительным, гармоничным созданием. Его эго и тело были здоровы. И он ни мгновения своей жизни, которую мы могли лицезреть в деталях, не находился в неудобной для него ситуации. Ни мгновения из той недели, что мы внимательно наблюдали его, а мы были предельно внимательны, потому что Нитай - явление исключительно редкое.
Самим фактом своего существования молодой кришнаитский Бог показал нам, что возможно позволить человеку вырасти не искалеченным цивилизацией. Здоровым, самодостаточным, цельным и мягким.
По утрам он собирал в округе цветы с деревьев и возлагал их к алтарю своего Бога.
Мы ещё не знали, что к нам идёт дочь и имя ей Истина. Нитай стал первой весточкой этого события. Он показал нам саму возможность встретить своего ребенка и не пожалеть об этом. Что-то сдвинулось внутри нас в эти дни и позволило дочери войти в свою и нашу жизнь и этот мир.
Он явился нам удивительным, гармоничным созданием. Его эго и тело были здоровы. И он ни мгновения своей жизни, которую мы могли лицезреть в деталях, не находился в неудобной для него ситуации. Ни мгновения из той недели, что мы внимательно наблюдали его, а мы были предельно внимательны, потому что Нитай - явление исключительно редкое.
Самим фактом своего существования молодой кришнаитский Бог показал нам, что возможно позволить человеку вырасти не искалеченным цивилизацией. Здоровым, самодостаточным, цельным и мягким.
По утрам он собирал в округе цветы с деревьев и возлагал их к алтарю своего Бога.
Мы ещё не знали, что к нам идёт дочь и имя ей Истина. Нитай стал первой весточкой этого события. Он показал нам саму возможность встретить своего ребенка и не пожалеть об этом. Что-то сдвинулось внутри нас в эти дни и позволило дочери войти в свою и нашу жизнь и этот мир.
Расслабленность
Тайцы расслаблены и временами пьяны. Буддизм религия древняя, выстоявшаяся, давно перебродившая и позволяющая своим адептам многое.
Утренний автостоп где-то в центре этой вытянутой с юга на север страны, определил нас в автомобиль с сильно похмельным тайским мужчиной лет сорока. Временами он морщился от головной боли, вспоминая английские слова, и был более красноречив жестикуляцией.
- Я полицейский, - почти торжественно заявил он.
Мой кивок, дающий понять, что я услышал его не показался ему достаточным и он повторил:
- Я Полицейский! - указывая на погоны мундира, висевшего за его спиной на спинке сиденья.
- Окей, ты полицейский, - улыбнулся я в ответ, сидя рядом на переднем сиденье.
Через силу скривив рот в подобие улыбки, превозмогая разрушительную головную боль, он извлёк револьвер откуда-то из под своих ног. Потрясая им в пространстве между нами на уровне лиц, он в третий раз произнес свое заклинание "Я полицейский", затем, без паузы, остановил машину напротив овощного развала, что повсеместно подпирают обочины дорог Юго-Восточной Азии и влекомый сиюминутной мыслью, захватившей его плавящийся вчерашними возлияниями мозг, отправился покупать нам бананы.
Мы сидим в заведённом внедорожнике с пистолетом, лежащим на приборной панели.
Таиланд расслаблен и не ждёт неприятностей и это хорошо.
Тайцы расслаблены и временами пьяны. Буддизм религия древняя, выстоявшаяся, давно перебродившая и позволяющая своим адептам многое.
Утренний автостоп где-то в центре этой вытянутой с юга на север страны, определил нас в автомобиль с сильно похмельным тайским мужчиной лет сорока. Временами он морщился от головной боли, вспоминая английские слова, и был более красноречив жестикуляцией.
- Я полицейский, - почти торжественно заявил он.
Мой кивок, дающий понять, что я услышал его не показался ему достаточным и он повторил:
- Я Полицейский! - указывая на погоны мундира, висевшего за его спиной на спинке сиденья.
- Окей, ты полицейский, - улыбнулся я в ответ, сидя рядом на переднем сиденье.
Через силу скривив рот в подобие улыбки, превозмогая разрушительную головную боль, он извлёк револьвер откуда-то из под своих ног. Потрясая им в пространстве между нами на уровне лиц, он в третий раз произнес свое заклинание "Я полицейский", затем, без паузы, остановил машину напротив овощного развала, что повсеместно подпирают обочины дорог Юго-Восточной Азии и влекомый сиюминутной мыслью, захватившей его плавящийся вчерашними возлияниями мозг, отправился покупать нам бананы.
Мы сидим в заведённом внедорожнике с пистолетом, лежащим на приборной панели.
Таиланд расслаблен и не ждёт неприятностей и это хорошо.
Монах
В отроческом нежном возрасте он поступил в буддийский монастырь послушником и покинул его спустя 20 лет, многоопытным монахом.
Вернулся в родную деревню, редкими домиками и рисовыми полями притаившуюся на взгорье в живописной, вечнозелёной и необычайно тихой части северного Таиланда.
Когда-то эти горы и джунгли были известны как золотой треугольник, опийные поля которого снабжали героином полмира. Когда-то но не сейчас.
Брат дал ему работу за еду. Временами он путешествовал по Таиланду, стране которую не знал. В одном из таких бесцельных странствий, в дребезжащем и продуваемом ветрами автобусе, он познакомился с японской туристкой, влюбился взаимно и на свет появилась очаровательная малышка с раскосыми глазами на круглом белом лице, окаймленном черными волосами.
Когда он рассказывает эту историю на английском языке, который не достаточно хорош, чтобы передать нюансы и оттенки, он произносит слова которые я процитирую:
В отроческом нежном возрасте он поступил в буддийский монастырь послушником и покинул его спустя 20 лет, многоопытным монахом.
Вернулся в родную деревню, редкими домиками и рисовыми полями притаившуюся на взгорье в живописной, вечнозелёной и необычайно тихой части северного Таиланда.
Когда-то эти горы и джунгли были известны как золотой треугольник, опийные поля которого снабжали героином полмира. Когда-то но не сейчас.
Брат дал ему работу за еду. Временами он путешествовал по Таиланду, стране которую не знал. В одном из таких бесцельных странствий, в дребезжащем и продуваемом ветрами автобусе, он познакомился с японской туристкой, влюбился взаимно и на свет появилась очаровательная малышка с раскосыми глазами на круглом белом лице, окаймленном черными волосами.
Когда он рассказывает эту историю на английском языке, который не достаточно хорош, чтобы передать нюансы и оттенки, он произносит слова которые я процитирую:
"Я понял что хочу иметь семью и дом, хочу жить со своими девочками и я подумал, пусть белые люди приезжают ко мне и привозят мне деньги."
Он говорит эти слова, сидя на циновке просторного зала для практик, где несколько раз в неделю даёт занятия цигун для волонтеров. Он создал пространство и возможность за скромную плату принять участие в сельскохозяйственных работах и выслушать его историю.
Вместе с женой и дочерью он живёт здесь же в небольшом домике в японском стиле, и он востребован. Мы пришли и повстречали здесь полтора десятка белых людей, оплачивающих деньгами и ленивым трудом размеренную жизнь этого места.
Вместе с женой и дочерью он живёт здесь же в небольшом домике в японском стиле, и он востребован. Мы пришли и повстречали здесь полтора десятка белых людей, оплачивающих деньгами и ленивым трудом размеренную жизнь этого места.
Островитяне
Район Краби славится своими заповедными островами, некоторые из которых открыты для посещения лишь пару месяцев в году. Остальное время сильные ветра и грозные волны серьезно осложняют как передвижение по морю, так и береговую парковку. И мы почувствовали это на себе.
Пара наших друзей организовали тур на одном из таких островков - удаленных, камерных, опутанных узорами тропинок вместо дорог, в окаймлении безбрежного, волнующегося моря.
Остров прекрасен. Ко Булон, обнаруженный Медведем парой месяцев ранее, открылся нам медленной, текучей, жизнью аборигенов. Несколько древних мотоциклов, изредка натужно тарахтящих, взбирающихся по горным тропинкам и лодки. Вот и весь транспорт острова.
Район Краби славится своими заповедными островами, некоторые из которых открыты для посещения лишь пару месяцев в году. Остальное время сильные ветра и грозные волны серьезно осложняют как передвижение по морю, так и береговую парковку. И мы почувствовали это на себе.
Пара наших друзей организовали тур на одном из таких островков - удаленных, камерных, опутанных узорами тропинок вместо дорог, в окаймлении безбрежного, волнующегося моря.
Остров прекрасен. Ко Булон, обнаруженный Медведем парой месяцев ранее, открылся нам медленной, текучей, жизнью аборигенов. Несколько древних мотоциклов, изредка натужно тарахтящих, взбирающихся по горным тропинкам и лодки. Вот и весь транспорт острова.
Зап
Воительница, собравшая нас под свои знамёна здесь, за краем земли, обворожительна. Когда-то она родилась на берегу Великой русской реки и впитала ее силу, которую в данный момент направляет на исследование энергии кундалини и свободные сексуальные отношения. Для мастера тренинг, это продолжение исследования, а участники - новый материал. И мы и остальные, сподобившиеся добраться в эти места, с радостью и готовностью стали ее подопытными мышами. Зап волновалась но, в целом, уверенно танцевала эти дни своей жизни. Ровно настолько, насколько понимала ее и себя.
Воительница, собравшая нас под свои знамёна здесь, за краем земли, обворожительна. Когда-то она родилась на берегу Великой русской реки и впитала ее силу, которую в данный момент направляет на исследование энергии кундалини и свободные сексуальные отношения. Для мастера тренинг, это продолжение исследования, а участники - новый материал. И мы и остальные, сподобившиеся добраться в эти места, с радостью и готовностью стали ее подопытными мышами. Зап волновалась но, в целом, уверенно танцевала эти дни своей жизни. Ровно настолько, насколько понимала ее и себя.
Она исследовала секс, а мечтала познать любовь. Но что, собственно, мы знаем о любви?
Почти каждому знакома влюбленность. Некоторым довелось испытать чувство безусловной любви к собственному ребенку. И то и другое не постоянно, мимолётно, неожиданно и вдруг накрывает волной - теплой, будоражащей, безумной и вместе с лунным отливом уходит.
В поиске, в исследовании любви необходимо принять факт временности, непостоянства, волнообразности, что соответствует общей цикличности жизни с ее приливами и отливами, сменой живого мертвым, и наоборот.
Любовь невероятно сложно исследовать когда ее нет и невозможно, когда в ней прибываешь.
Почти каждому знакома влюбленность. Некоторым довелось испытать чувство безусловной любви к собственному ребенку. И то и другое не постоянно, мимолётно, неожиданно и вдруг накрывает волной - теплой, будоражащей, безумной и вместе с лунным отливом уходит.
В поиске, в исследовании любви необходимо принять факт временности, непостоянства, волнообразности, что соответствует общей цикличности жизни с ее приливами и отливами, сменой живого мертвым, и наоборот.
Любовь невероятно сложно исследовать когда ее нет и невозможно, когда в ней прибываешь.
"Это у человека, у которого экстатически случилось, который в силу какого-то колоссального потрясения, переживания возлюбил Мир, это у него нет проблемы: отдавать – не отдавать. Он сумасшедший. Он сумасшедший влюбленный. Амок. Безумный Меджнун. У него нет проблем.
Так он и не разговаривает про духовность. Он в ней пребывает. Он не становится ни доктором философии, ни мастером традиции. Он просто пребывает в этой своей любви, и все.
Ему повезло или не повезло – это кто как считает."
Так он и не разговаривает про духовность. Он в ней пребывает. Он не становится ни доктором философии, ни мастером традиции. Он просто пребывает в этой своей любви, и все.
Ему повезло или не повезло – это кто как считает."
И конечно любовь, это не секс, а секс это совсем не про любовь. Чтобы прожить секс, как акт любви необходимы иные мотивы, порой противные тем, что побуждают человека к сексу.
Медведь
Любимый нами йог и отшельник так дает хатха-йогу, как ни кто. Это сильное, текучее занятие.
А как он танцует цигун в свете костра!!
Если вы хоть чуточку чувствительны, то вам не составит труда увидеть потоки силы внутри и вокруг него. Большая Радость быть свидетелем этого. И в своем танце, всей своей жизнью он тоже ищет любовь, смотрит на нее, сквозь волнующиеся за безветренный окном снежинки своих уединенных северных зим, и ждёт. Откровения, чуда.
Любимый нами йог и отшельник так дает хатха-йогу, как ни кто. Это сильное, текучее занятие.
А как он танцует цигун в свете костра!!
Если вы хоть чуточку чувствительны, то вам не составит труда увидеть потоки силы внутри и вокруг него. Большая Радость быть свидетелем этого. И в своем танце, всей своей жизнью он тоже ищет любовь, смотрит на нее, сквозь волнующиеся за безветренный окном снежинки своих уединенных северных зим, и ждёт. Откровения, чуда.
Уединение
Зап пробудила и усилила сексуальную энергию в крови и сердцах участников. Мы влюблялись и неистово любили друг друга.
Экспериментировали, обжигались, понимали и принимали. Мы обогатились опытом ранее не веданным.
Затем мы проводили участников тренинга и ушли в горы острова. Сбросив одежды и культурные условности, мы погрузились в жизнь, нам не свойственную, но такую желанную. Мы остались, чтобы встретиться с самими собой.
Зап пробудила и усилила сексуальную энергию в крови и сердцах участников. Мы влюблялись и неистово любили друг друга.
Экспериментировали, обжигались, понимали и принимали. Мы обогатились опытом ранее не веданным.
Затем мы проводили участников тренинга и ушли в горы острова. Сбросив одежды и культурные условности, мы погрузились в жизнь, нам не свойственную, но такую желанную. Мы остались, чтобы встретиться с самими собой.
И мы нашли Место!
Южная оконечность острова выдаётся в море тонким лезвием высокого хребта, на вершине которого среди тропической растительности нашлось место для четырех человек.
Гора, зажатая двумя сторонами света, обдуваемая тёплыми ветрами и освещённая огненными, тропическими закатами, впустила нас в себя, и позволила просто быть.
Дважды в день приливы отрезают нас от остальной части острова, и мы ощущаем необитаемость. В компании белок, развлекающих себя грабежами наших съестных запасов, мы проводим время, счёта которому нет. Дни текут сквозь пальцы, не оставляя следов воспоминаний. Безмолвие ума, изредка нарушаемое прошлым и будущим, красота обхватиашего нас мира, карма-муравьи, белки и мы. Мы Есть.
Южная оконечность острова выдаётся в море тонким лезвием высокого хребта, на вершине которого среди тропической растительности нашлось место для четырех человек.
Гора, зажатая двумя сторонами света, обдуваемая тёплыми ветрами и освещённая огненными, тропическими закатами, впустила нас в себя, и позволила просто быть.
Дважды в день приливы отрезают нас от остальной части острова, и мы ощущаем необитаемость. В компании белок, развлекающих себя грабежами наших съестных запасов, мы проводим время, счёта которому нет. Дни текут сквозь пальцы, не оставляя следов воспоминаний. Безмолвие ума, изредка нарушаемое прошлым и будущим, красота обхватиашего нас мира, карма-муравьи, белки и мы. Мы Есть.
Муравьев мы прозвали кармическим потому, что стоит в голове зазвучать неблагостной мысли, как тут же под задницей материализуется огромный, зубастый муравей, который вместо смерти выбирает атаку и весьма успешную. Не раз и ни два каждый из нас в эти дни с истошным криком и невиданной проворностью подскакивал и трехэтажно матерился, прогоняя от себя осуждение и хандру, так свойственную уму белого человека, пробирающуюся изнутри, заполняющую зловонием и страхом вопреки раю вокруг.
Мерные удары моря о каменистый берег, ласковые прикосновения ветра, кристаллы соли на телах и взлохмаченные, вкусившие свободы волосы.
Изумрудные лагуны в основании облизанной пенными волнами горы и рокочущие гроты, оголяющие нутро нашего каменного друга.
Плавное течение мысли и ровное дыхание. Сексуальный огонь предыдущих дней сменился ровным, слегка искрящимся пламенем. Пламенем питающим радость, наполняющим силой и вспыхивающим звёздочками чистого смеха.
Мерные удары моря о каменистый берег, ласковые прикосновения ветра, кристаллы соли на телах и взлохмаченные, вкусившие свободы волосы.
Изумрудные лагуны в основании облизанной пенными волнами горы и рокочущие гроты, оголяющие нутро нашего каменного друга.
Плавное течение мысли и ровное дыхание. Сексуальный огонь предыдущих дней сменился ровным, слегка искрящимся пламенем. Пламенем питающим радость, наполняющим силой и вспыхивающим звёздочками чистого смеха.
Прошло немного времени и вдруг, внутри каждого разгорелся огонь созидания. Внезапно проявляясь в пространстве, нас стали переполнять идеи. Они возникают непрерывно, подхватываются, обдумываются и реализуются на столько, насколько это возможно в здесь и сейчас.
Яркими узорами, смелыми мазками мы вышиваем ковер своего будущего, яростно и, в тоже время, неспешно. Мы, определенно, будем заняты в ближайшее время. Чем именно, конечно же, не ясно, потому как будущее не определено, кроме того, что предрешено, а увидеть эти решения под силу немногим. И среди нас таких ясновидящих нет.
Яркими узорами, смелыми мазками мы вышиваем ковер своего будущего, яростно и, в тоже время, неспешно. Мы, определенно, будем заняты в ближайшее время. Чем именно, конечно же, не ясно, потому как будущее не определено, кроме того, что предрешено, а увидеть эти решения под силу немногим. И среди нас таких ясновидящих нет.
Зов пути
Невидимое время сменилось сладким чувством потребности пути. Эта потребность возникла вначале робко, мимолётно, крылом бабочки касаясь диафрагмы и робкой мыслью, или даже предмыслием, нейронной искрой промелькнув между парой-тройкой синапсов.
Но все чаще, настойчивее, проя́вленнее зов дороги становился зудом, и мы спустились к людям в известное нам и другое теперь измерение.
Невидимое время сменилось сладким чувством потребности пути. Эта потребность возникла вначале робко, мимолётно, крылом бабочки касаясь диафрагмы и робкой мыслью, или даже предмыслием, нейронной искрой промелькнув между парой-тройкой синапсов.
Но все чаще, настойчивее, проя́вленнее зов дороги становился зудом, и мы спустились к людям в известное нам и другое теперь измерение.
Подружившись с местным индейцем по имени Чи - художником, торчком и владельцем бара, соединив наши сознания в одно трепещущее целое клубами дыма марихуаны, мы вышли на сцену бара и взорвали зал и остров. Для большинства из нас это первый опыт. Волнения, неловкость, азарт и от руки нарисованные пригласительные рекламки. Взоры зрителей наполняют, переполняют невероятно волнуют и перехватывают дыхание.
Но мы знаем, что мы делаем. Мы погружаемся в образы и танцуем, любим, сплетается телами и проживаем каждое мгновение жизни на сцене нашего театра так, как умеем.
Бурные аплодисменты и наполненные дарами шляпы стали нашей наградой.
Но мы знаем, что мы делаем. Мы погружаемся в образы и танцуем, любим, сплетается телами и проживаем каждое мгновение жизни на сцене нашего театра так, как умеем.
Бурные аплодисменты и наполненные дарами шляпы стали нашей наградой.
Чи в знак благодарности за отличные продажи этого вечера, через пару дней отвез нас на большую землю. Местные жители регулярно плавают туда-сюда, закупаясь необходимыми товарами для жизни.
Лодчонка, иначе не назвать эту посудину, высоко задирая нос, выскакивала на полкорпуса из воды и с силой и пугающим треском, ударялась всем своим деревянным телом о следующую волну. Это казалось бесконечными американскими горками, которые в Америке, по странному капризу, называют русскими. Мы чувствовали себя лучше команды, которая в большей степени отдавала себе отчет в происходящем и по их взволнованным лицам мы видели, что дела наши не ахти. Парни сменялись у руля, смахивали пот и морскую соль с лиц и вели наш корабль сквозь волнующееся море к далёким и ещё не видимым берегам.
Мы смеялись и радовались как дети. Островное время, заканчивающееся в этот момент, переполняло нас радостью, и мы праздновали жизнь в этом пенном, горбатом море.
Лодчонка, иначе не назвать эту посудину, высоко задирая нос, выскакивала на полкорпуса из воды и с силой и пугающим треском, ударялась всем своим деревянным телом о следующую волну. Это казалось бесконечными американскими горками, которые в Америке, по странному капризу, называют русскими. Мы чувствовали себя лучше команды, которая в большей степени отдавала себе отчет в происходящем и по их взволнованным лицам мы видели, что дела наши не ахти. Парни сменялись у руля, смахивали пот и морскую соль с лиц и вели наш корабль сквозь волнующееся море к далёким и ещё не видимым берегам.
Мы смеялись и радовались как дети. Островное время, заканчивающееся в этот момент, переполняло нас радостью, и мы праздновали жизнь в этом пенном, горбатом море.
