Киргизия

Бишкек - это Радуга. Человеческое многоцветье. Киргизское образование или гражданство доступно всякому с парой сотней долларов в кармане, а Бишкек, по сути, единственный город страны, с элементами цивилизации. И потому люди всех цветов и множества национальностей наполняют городские улицы. Шелковый путь, ни дать ни взять.

Вся остальная Киргизия, это дикая территория с неразличимыми признаками государственности и ухабистыми направлениями, по привычке именуемыми дорогами.

Киргизия встретила нас двумя русскими братьями. Высоченными, двухметровыми, худыми, словно русские борзые. Усталые и бегающие глаза их выдавали жизненные приоритеты. Деньги, деньги, больше денег.

Но сердца их от рождения были добры. Поэтому они открыли двери своего дома для путешественников. А ещё потому что вместе с приходящими к ним людьми, входил и дух странствий, так ими желанный. Они путешествуют вместе с нашими историями, приговаривая себе и нам, убеждая и заклиная, что вот сейчас, ещё немного, раздадим долги и поедем, соберёмся в два счета и подхватит нас попутный ветер.

Мы навещали их три или четыре года спустя. Тот же дом. Теперь пустой и холодный. Глаза без блеска.

Канадский священник

Во дворе под деревом, облепленным свежим ночным снегом, что крупными хлопьями валился с небес до самого утра, стоял грузный старикашка лет 75 с мягкими, чуть испуганными чертами лица и живыми подслеповатыми глазами.

Он родился и вырос в Канаде, считал свою родину счастливым местом, отдал время своей жизни католической церкви и на склоне лет волею судеб был послан Папой Римским по миру с одной единственной, но удивительной целью - узнать где люди счастливы. Киргизия была 150-какой-то страной на его пути.

Я курил, он молчал и мы оба жмурились под лучами утреннего солнца, тысячей искорок отражавшегося от тающего снега.

- Счастливы ли люди в краях где ты вырос? - спросил он.
Я вперил в него удивлённый взгляд, находя сам вопрос не корректным. Я ответил, что ни о каком счастье не может быть и речи в мире, поклоняющемуся золотому тельцу. Что нацеленный на потребление человек априори болен, желчен и завистлив.

Я указал ему на множество границ, которые он пересёк на своем пути и на те, что пролегают в сердцах и умах людей - непреодолимые барьеры благовоспитанного, цивилизованного мира.

Я не сказал ему ни чего нового. Он молчал и внимательно слушал.

С тех самых пор у нас есть два вектора. Мы подошли к порогу Океании в 2019 году. Африка ждёт шестилетия Истины.

У нас есть два точно определенных вектора. Мы последовательны и неспешны. Нам дозарезу хочется, жизненно необходимо впитать сердцем, умом и кожей мировоззрение тех народов. Знаком, того что мы на верном пути, становятся всё более мягкие, сердечные по-детски наивные люди - аборигены Суматры, Явы и Борнео.

Мы следуем этому пути, потому что жизнь вне радости, называемая людьми несчастливой, представляется нам лишенной смысла, пустой тратой времени.

Горы

Горы в Киргизии случаются с тобой сразу. Скалистый, подпирающий небо зубастый забор, украшенный шапками снега. Прекрасный вид из любого окна города, открывающегося на юг.
Дорога наша пролегла через ущелье и вилась вместе с рекой, что прорезала себе путь среди скал и носила имя Черный Топор.

Редкий кустарник и желтеющая трава - единственные блеклые пятна на ярком фоне почти смыкающихся над нами скал.

Красные, черные и зеленоватые переливы. От этого вода в реке приобретает прозрачно изумрудные тона и все вместе это несказанно впечатляет, очаровывает, приковывает взгляд. Созерцание окружающего мира в здешних местах сродни медитации.

После загазованного столичного воздуха наши лёгкие с благодарностью вбирают свежий, холодный воздух через приоткрытые окна бензовоза, который раскачиваясь и подергиваясь, медленно и упорно лезет на перевал и ещё медленнее, осторожнее, крадучись с вальяжной променадной скоростью, спускается, фигурно вписываясь в повороты вьющейся дороги.

Говорят, что в этих местах зимой водители из других стран нанимают местных асов, чтобы провести машины по заледенелым серпантинам.

С верхней точки очередного перевала открылся вид на высокогорную долину. 50 оттенков серого. Многокилометровая перспектива.

Горы дарят несколько вещей - чистую воду, прозрачный воздух и невероятную даль.
Сегодня у нас всего вдоволь.

Долина носит пафосное имя Париж. Это полтора десятка кафешек и магазинов, несколько автосервиса и почта. Водитель объяснил, что название Париж - народного происхождения. Вы не найдете его на картах.

Спускаясь ночью в эту горную долину с севера или юга, ты видишь огни. После многих часов пути, после тряски на ухабах направлений, сотканных из оттисков миллионов ног и автомобильных покрышек за тысячи лет, путники с высоты ворот-перевалов видели одно и тоже в этой части шелкового пути. Огни Парижа.

Конечно Париж не всегда был Парижем. Уверен, это место сменило десятки имён за свою долгую историю. Но неизменна перспектива и радость при виде огней в долине. Потому что это тепло, еда и постель. Это единственная человеческая жизнь на многие километры вокруг.

Здесь не растет ничего кроме овса.
Здесь очень спокойно.
Солнце клонится к закату, тень вороньим крылом застилает долину, верхушки гор вспыхивают последними отблесками красного закатного солнца и мир засыпает. Просыпается Париж.

Мед

Некоторые погранпереходы между Таджикистаном и Киргизией это покосившаяся будочка, чуть более собачьей конуры, и навес, под которым на широком топчане пара-тройка разморенных пограничников встретит путника радостными улыбками, впишет паспортные данные в запыленный журнал, привязанной к нему же шариковой ручкой и пожелает счастливого пути.

Мы пересекли один из таких благостных, камерных переходов и в паре сотен метров дальше по дороге, в тени дерева, на обочине повстречали братьев пчеловодов, дожидавшихся дядю из таджикского турне.

Ждать пришлось долго, других машин не было, и мы подружились.

Братья происходили из семьи потомственных пчеловодов со славянскими корнями и старопрежними взглядами на жизнь, чьи предки пришли на эти земли несколько сот лет назад.

Братья были скромны, немногословны и застенчивы. Коротая время между сигаретами, я выспрашивал за их ремесло и узнал, что ульев у них тысячи, что катают они пчел с мая по октябрь по горам и весям, от одних цветущих лугов до других, коих множество в этих прекрасных и малонаселенных местах, а мед гонят тоннами. Закупщикам свой товар не сдают, потому как мед отличный и расходится так.

На вопрос, кормят ли зимой пчел сахаром, смущаясь, но уверенно ответили, что сахар здешний дороже меда и потому нет резона.

Разговор под полуденным жарким солнцем тек медленно, переваливался тягуче, как их мед и смаковался старинным русским выговором братьев.

Конечно же мы приняли приглашение в гости.

Двухсотлетний, крепкий, бревенчатый дом, опушенный свежей доской, смотрится как новый. Дровяная печь. Суровый взгляд главы многочисленного семейства - их отца.

Почти немые женщины и грудные дети. Старинный, русский уклад, чёрно-белые фотографии, казачья шашка на стене и ружье, прислоненное к шкафу. Вареная картошка с салом, огурцы и, конечно же, мед.

Спать нас определили в огромные десятиместные палатки, установленные во дворе и используемые хозяевами в горах при перемещении пчел.

Под усыпанным звёздами небом, во дворе среди тихо жужжащих ульев совершенно не спалось. По неведомой причине нас переполняла энергия. Сверх меры переполняла. Присмотревшись к причинам и событиям минувшего дня, в качестве источника этих несвоевременных сил был назначен мед.

Есть у качественного меда такое свойство. Придавать сил.

На утро мы решили проверить свое предположение и слопали почти кило меда. И стали ждать прихода.

Братья предложили нам взять с собой в дорогу ещё и вместе мы направились к сараю.

- Только тихо и ни слова о мёде, а то пчелы услышат и разнюхают, где мы его храним, - с неподкупно серьезным лицом прошептал один из них и стараясь не скрипеть, отворил дверь в сарай.

Посреди помещения, укутанный запахом свежего сена, на полуметровом пне, в закрытом тканью тазу жил своей жизнью мёд, с течением времени из тягучего и жидкого лакомства, превращающийся в полупрозрачные, драгоценные кристаллы.

Аккуратно приоткрыв нутро таза, молодой пчеловод вручил мне деревянную лопатку и отступил на шаг назад. Я начерпал пластиковый контейнер светло-золотистого меда, плотно закрыл его и по указке второго брата спрятал под майку.

Мы вышли, сердечно поблагодарили, распрощались и вышли за калитку. Начинался новый день и солнце проглядывало сквозь листву придорожных деревьев, обещая жару.

Съеденный за завтраком мед начал действовать и мы буквально вприпрыжку, возбужденные и довольные покинули деревню.

Ни до ни после не доводилось мне пробовать такого меда и он навсегда врезался в память. Однажды я вернусь к нему и мы выстроим долгосрочные взаимовыгодные отношения.
С медом и его пчеловодами.